Сегодня на Малой сцене Национального театра Карелии состоится премьера «Хороших фото» — спектакля о войне, возвращении к мирной жизни, памяти и человеческом достоинстве. Накануне премьеры Карелии.Ньюс удалось побывать на сдаче постановки.
В театре бывает особенно трудно отделить сценическую историю от собственной реальности, когда перед тобой не далёкая эпоха, не придуманный мир и не будущее, каким его однажды представит драматург, а события, о которых ещё вчера говорили в новостях, сегодня обсуждают в семьях и которые для кого-то уже стали личной историей. Именно таким ощущением являются «Хорошие фото» в постановке Национального театра Карелии, созданной режиссёром Константином Карчевским. Пьеса Ольги Погодиной-Кузьминой выросла из реальных историй участников специальной военной операции, а в центре её — Николай Чернобровкин, ветеран боевых действий, переживающий тяжёлое ранение и пытающийся вернуться к жизни после того, как война изменила её навсегда.
Но спектакль, пожалуй, не столько о самой войне, сколько о том, что остаётся после неё, когда заканчиваются боевые действия, человек возвращается домой, а вместе с ним возвращаются боль, воспоминания, чувство вины, потери и необходимость заново учиться быть собой. Николай, которого на Малой сцене играет Дмитрий Иванов, оказывается в госпитале после тяжёлого ранения: он потерял ногу, мучается от фантомной боли и пока не может встать на протез. При этом перед зрителем он предстаёт не сломленным человеком, существующим исключительно внутри трагедии, а живым, остроумным, упрямым героем, в котором удивительным образом уживаются боль, энергия и способность шутить даже тогда, когда обстоятельства, казалось бы, не оставляют для этого места.
Именно эта интонация становится одним из главных достоинств спектакля. «Хорошие фото» не пытаются любой ценой выжать из зрителя чистую грусть, хотя некоторые сцены действительно заставляют смотреть на сцену сквозь подступающие слёзы. Здесь рядом с тяжёлыми разговорами существует юмор, рядом с воспоминаниями о войне — совершенно бытовые ситуации, а рядом с трагедией — человек, который продолжает спорить, шутить, раздражаться и искать выход из очередной абсурдной ситуации. Благодаря этому герои остаются простыми людьми, а не превращаются в плакатные фигуры, которым отведено только одно выражение лица и одна эмоция.
И особенно важно то, как эти люди разговаривают. В их речи нет привычной для исторической драмы интонации, будто персонажи заранее знают, что оказались внутри большой истории, которую однажды будут вспоминать и анализировать. Они говорят современно, живым языком, шутят так, как шутят люди сегодня, неожиданно реагируют на неприятности, неловкие обстоятельства и даже на собственные несчастья. Они не произносят длинных философских монологов, не дают происходящему готовых оценок и не пытаются объяснить зрителю, что именно он должен чувствовать. Перед зрителями просто наши современники, оказавшиеся в обстоятельствах, которых они не выбирали, но в которых продолжают жить и любить.
В этом смысле показателен один из эпизодов, когда герой-разведчик Дима, которого сыграл Вадим Малинин, обнаруживает в списках данные человека, полностью совпадающие с данными его брата, вплоть до номера телефона. Только брат оказался по другую сторону конфликта. Казалось бы, такой сюжетный поворот почти неизбежно требует громкой реплики, осуждения или попытки объяснить зрителю, кто здесь прав, а кто виноват. Но герой не делает ничего подобного. Он просто сталкивается с фактом: война разделила двух братьев, оказавшихся по разные стороны. И именно отсутствие готовой оценки делает эту сцену особенно тяжёлой — персонаж не превращает личную историю в лозунг, а просто живёт с ней, как живут с обстоятельствами, которые невозможно отменить одним словом.
В этом вообще есть одна из самых сильных особенностей постановки. Герои не делят мир на удобное «хорошее» и «плохое», не пытаются стать судьями происходящего и не обращаются к зрителю с призывами. Они просто находятся внутри собственной реальности, и каждый по-своему пытается в ней выстоять. Поэтому даже самые тяжёлые сцены воспринимаются не как декларация, а как человеческий разговор, в котором нет заранее заготовленного правильного ответа.
Пронзительно раскрывается история Насти в исполнении Галины Филюшкиной. Сначала её появление кажется почти бытовым: она приходит проведать друга своего мужа, находящегося в госпитале. Но постепенно за внешней неловкостью проступает состояние человека, который ещё не сумел принять произошедшее. Её нервный смех, сбивчивая реакция, невозможность сразу ответить на простой вопрос становятся страшнее любого прямого рассказа о потере. Перед нами оказывается не абстрактная «вдова героя», а обычная женщина — жена, мама, подруга, человек, который ещё совсем недавно строил планы на будущее и не понимал, что привычная жизнь может закончиться настолько внезапно.
В истории Насти есть и один из самых сложных вопросов спектакля: что должен выбрать человек, когда перед ним оказываются семья и долг, любовь к близкому и ответственность перед теми, с кем он прошёл войну? Её муж мог остаться рядом после окончания контракта, однако решил вернуться к своим товарищам. Для него это было решение, продиктованное чувством долга, для неё — решение человека, который снова оставил семью. Здесь нет удобного ответа, который можно было бы произнести со сцены и поставить в этой истории точку, потому что у каждого из героев есть своя правда, и именно столкновение этих правд делает происходящее особенно человеческим.
Очень точно эту тему продолжает сценография Егора Кукушкина, в которой одним из самых выразительных образов становится огромное окно. Через него Настя попадает в пространство госпиталя, а само окно словно разделяет две реальности: ту, в которой живут люди, прошедшие через войну, и ту, где жизнь продолжается своим привычным чередом. По одну сторону — госпиталь, военные, раненые, память о погибших, по другую — мир, который далеко не всегда понимает, что происходит за этой границей.
Мне особенно запомнилось, как постепенно эта граница перестаёт казаться непроницаемой, а в сломанном в финале окне уже начинает угадываться другой смысл. Между военным и мирным миром вообще не должно существовать окончательной стены, потому что мы всё равно остаёмся частью одной реальности, а значит, можем либо протянуть руку, либо сделать вид, что происходящее нас не касается.
На этом контрасте строится и одна из самых болезненных линий спектакля — столкновение человеческой памяти с бюрократической системой. Героям приходится доказывать то, что для них очевидно: человек был настоящим героем не потому, что где-то существует соответствующая бумага, а потому, что он спасал товарищей, рисковал собой и в итоге погиб. В этой части спектакль особенно остро говорит о том, насколько легко человеку, находящемуся в стороне от чужой трагедии, спрятаться за инструкцией, справкой или формальной процедурой. Пока для одного человека речь идёт о последнем долге перед другом, для другого это всего лишь очередная просьба, нарушающая привычный порядок дня.
При этом режиссёр не оставляет историю в пространстве безысходности. Напротив, чем тяжелее становится происходящее, тем заметнее звучит мысль о том, что человеку необходимо оставаться человеком именно тогда, когда обстоятельства особенно сильно подталкивают его к равнодушию. Помочь, услышать, не отвернуться, сохранить достоинство другого — всё это в спектакле оказывается не отвлечёнными моральными формулами, а вполне конкретными поступками, от которых зависит судьба людей.
Неожиданно сильным инструментом для разговора об этом становится музыка. Помимо резких звуков выстрелов и напряжённых шумовых эффектов, погружающих зрителя в состояние военного пространства, в спектакле звучат песни, которых совсем не ожидаешь услышать в постановке на такую тему. Настя поёт в караоке «Я водяной, поговорил бы кто со мной», и знакомая детская песня вдруг приобретает совсем не праздничное значение, становясь почти прямым признанием женщины, оставшейся без человека, с которым она связывала свою жизнь. А «Верила, верила, верю» звучит уже как мотив надежды, без которой невозможно продолжать жить после пережитого.
Работа со звуком соединяется с видеорядом, который словно передаёт внутреннее состояние раненого человека: вода, огонь, разрушения, вспышки и обрывочные образы накладываются друг на друга, не позволяя взгляду зацепиться за что-то одно. Здесь зритель оказывается не столько наблюдателем происходящего, сколько на мгновение получает возможность почувствовать, насколько хаотично могут существовать внутри человека воспоминания и пережитый опыт, когда война уже закончилась для окружающих, но продолжает звучать внутри него.
Особенно важным становится финальный выход из театральной условности, когда на экране появляются реальные фотографии и сообщения людей, истории которых легли в основу рассказа. До этого момента зритель находится внутри спектакля, следит за судьбой героев, воспринимает их как персонажей, а затем внезапно понимает: за этой историей стоят реальные люди. И тогда название «Хорошие фото» приобретает ещё один, гораздо более горький смысл. Фотографии, которые в мирной жизни делают на память, здесь становятся свидетельством жизни человека, потому что, как говорит один из героев: «Сфотографируемся на памятник».
В этом контексте особенно точно звучит история самого Николая, сыгранного Дмитрием Ивановым. Актёру удаётся физически убедительно существовать в образе человека, потерявшего ногу: в походке, движениях, попытках справиться с протезом чувствуется не внешняя демонстрация травмы, а внутренняя борьба с тем, что произошло. Его фантомная боль становится в спектакле не только медицинской проблемой, но и образом боли, которую невозможно выключить одним осознанием случившегося. И когда герой пытается вернуться к нормальной жизни, становится понятно, что для этого недостаточно просто физически восстановиться — необходимо ещё отпустить то, что удерживает его внутри пережитого.
«Хорошие фото» оставляют после себя именно это ощущение — не готовый ответ, а необходимость самому подумать о границе между сочувствием и равнодушием, долгом и личным счастьем, памятью и формальностью. Спектакль говорит о войне, но его разговор гораздо шире: о людях, которые возвращаются домой, о тех, кто их ждёт, о тех, кто остаётся после потерь, и о каждом из нас, кому рано или поздно приходится решать, как поступить, когда чужая боль оказывается совсем рядом.
Сегодня, 24 сентября, «Хорошие фото» впервые увидят зрители Национального театра Карелии. И, наверное, самое сильное в этой постановке — именно отсутствие безопасной дистанции. Здесь невозможно спрятаться за тем, что это история о ком-то другом, в другом времени и в другой реальности. Можно не соглашаться с происходящим, можно не принимать его, можно попытаться отвести взгляд и убедить себя, что всё это не касается лично тебя, однако невозможно отрицать простую вещь: это часть времени, в котором мы живём, часть современной истории и реальности, которую каждый человек так или иначе переживает вместе с остальными.
И, может быть, именно поэтому спектакль не заканчивается каким-то громким выводом. После него остаётся скорее тихий вопрос к самому себе: что ты сделаешь, если чужая беда окажется совсем рядом? Пройдёшь мимо, спрячешься за формальностью или всё-таки останешься человеком? В «Хороших фото» ответ на него каждый зритель, вероятно, будет искать уже не на сцене, а в собственной жизни.
Постановка спектакля реализуется по итогам Всероссийского конкурса постановок спектаклей по произведениям современных драматургов и осуществляется при поддержке Министерства культуры Российской Федерации и АНО «Русские сезоны
Дарья Гришанова
